Другие публикации

Other publications

Камские пираты

Очерки из истории Елабужского края и Прикамья XVIII-XIX веков

Алексей Куклин

 

1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

 

VIII. Фелисата Камская

История нашего речного пиратства в том виде, как она существует на сегодня, — а это в основном немногочисленные статьи или очерки популярного характера, никаких попыток анализа и даже просто обзора этого многовекового явления не было (за исключением давно ставших библиографической редкостью дореволюционных работ Д.Л.Мордовцева о понизовой вольнице и Н.Я.Аристова о разбойничьих песнях), — опирается на те же предания, которые слушали ещё участники экспедиции Н.И.Делиля или А.Н.Радищев с детьми.

Одну из подобных, по-своему совершенно замечательных легенд о камских разбойницах-амазонках записал В.И.Немирович-Данченко в книге «Кама и Урал»:

«— У нас бабы особыя. Вы когда нибудь слышали про камскую Фелисату.

— Нет.

— Великая атаманша была… Если верить старикам — она и на Косьве пошаливала.

— Разскажите пожалуйста. Я записываю все подобныя легенды. На Волге мне удалось собрать несколько таких про тамошних разбойниц.

— Был один поп, в Усолье жил, — давно уж это! Может, двести лет назад, а может и триста! Женился этот поп на работнице своей; из Орла-городка пошла она к нему в услужение. Девка была красивая, здоровая, а силы такой, что раз переоделась парнем, да на бой с солеварами и вышла. Тогда в Усольи по праздникам бои бывали. Пристала к партии, которая послабей, и всех одна осилила. Женился на ней поп и стали они ссориться. Только раз Фелисата эта ушибла его так, что он уже не вставал больше. Ну, попа похоронили с честью, хотели было Фелисату взять — не далась: кто с таким чортом справится? Наконец, стрельцов пригнали, — сонноё забрали ее — посадили, она в тую-ж ночь высадила ворота в остроге и не только сама ушла, но и всех колодников с собой увела. А в тоё поры на Каме у самого Усолья нарядная строгоновская ладья стояла. Села Фелисата с колодниками на ладью, отвезла их в Орел-городок и отпустила на все четыре стороны. «Идите, братцы — промышляйте вольным разбойным делом. А вот вам и запрет: воевод и купцов хоть в Каме топите, а только мужика у меня чтоб не трогать… А кто мужика тронет — того и я не помилую»… Опосле того забрала она двух своих сестер из Орла-городка, переоделась с ними парнями, накупила себе оружия всякаго и стала по всей Каме плавать… Где прослышит, что есть сильная баба либо девка, сейчас к себе сманит. Так она большую шайку собрала, баб с полсотни у ней было. Нашли оне себе пещеры, убрали их коврами персидскими, утварью разною и положили промежду собой такой завет, чтобы все поровну делить и чтобы отюдь к себе мужчин не пускать… А на ту пору из Сибири караван с царским золотом по Каме шел. Прослышала о нем Фелисата и на легких стругах кинулась по следу. Под Оханском нагнала, перебила всех стрельцов, что с караваном шли. Из Оханска хотели им помочь подать, она помочь отогнала, а оханского воеводу на берегу повесила. Потом забрала награбленное и ушла в свои пещеры… Пять годов она бушевала так-то — ни купцу, ни царскому приставу ходу по Каме не было. Ежели кого начальство либо хозяева обижали, сейчас к Фелисате шел. Она разбирала по всей правде. Князя одного розгами высекла, гунчурскаго купца вверх ногами повесила. В Сарапуле воевода один был — ладился поймать ее… Всем своим хвастался — уже запру же я ее в клетку железную. Она одна к нему приехала… «Запирай, говорит, хочу посмотреть я, как это ты с бабой совладаешь». Ну, у того от страху язык отнялся. Только потому она его и помиловала. Раз она прослышала, что на Чусовой проявился разбойник один и себя за ее выдает. А разбойник этот больно простой народ-чернеть обижал. Фелисата на мужицких ворогов накидывалась, а он мужика грабил да теснил. Дани ея именем собирал. Послала она к нему свою подручную, ой уймись-де… А подручная была собой красавица писанная. Разбойник ее не пожалел — обидел; тут и поднялась Фелисата сама, собрала всех своих и вызвала его на открытый бой. На Чусовой они и дрались. Два дня дрались, на третий она полонила его, собрала по берегу всех кого обижал он, велела большой чугунный котел принести, связала его, да живьем и сварила… С тоё поры и камская вольница против ее ничего не могла… И стали все ее бояться и уважать…

— Чем же она кончила?

— Разное… Один говорит — спокаялась и в Сибирских пределах, в Беловодье, большой монастырь женский поставила и сама игуменьей была, а другие толкуют, будто тесно ей на Каме показалось и ушла она на Волгу.

— Под Казанью разсказывают, что действительно одна атаманша с бабьей шайкой на Волгу с Камы явилась.

— Вот-вот… только на Волге, будто, занимался тогда вольным промыслом Стенька Разин. Послал, будто, к ней послов Стенька, желаю-де пожениться с тобою, чем нам розно, лучше вместе жить. Ну, она и говорит — «если победишь меня — бери. Твое счастье». И стали они биться. Семь дней бились, никак один другаго взять не могли… Тогда Стенька и слукавил. Говорит: «не может этого быть, чтоб ты бабой была, потому, где твои косы?» А у нея коса под шелом запрятана была, только она показала ему косу, а коса у ей по земле волоклась, он и схватил за нее… Схватил, закрутил на руку — и победил Фелисату. А после они поженились и Персию вместе воевать ходили…

— Да имеет ли действительный смысл эта сказка?.. Было ли что нибудь подобное?

— Это насчет чего же?

— Случалось ли, чтобы бабы в Пермской губернии когда-нибудь разбойничали?

— В демидовских владениях ста полтора лет тому назад была Марья, одна лиховала; у Всеволожских лет семьдесят назад тому одна баба тоже разбоем занималась!..»1)

Женщины довольно часто входили в состав разбойничьих и пиратских шаек. Ничего неожиданного или странного в этом не было, особенно, если вспомнить тех же сумских крестьянок из записей А.Н.Радищева, которые, сидя на берегу, кричали мужьям, грабившим корабли: «бери и чашки и ложки». Как отмечает Н.Я.Аристов, женщины «постоянно находились в воровских станах, иногда принимали участие в резне или прятали разбойную рухлядь…»2) «Редко случалось, — говорит он в другом месте, — когда в разбойничьей шайке не было женщин, а еще реже — когда члены ея не имели с ними сношений в окрестных селах и деревнях, в которых жили их любовницы или пристанодержательницы…»3) Подтверждает он и то, что женщины порой становились предводителями разбойников: «Даже и в позднее время можно встречать женщин, занимавшихся разбойным ремеслом: около 1860 г. находилась шайка разбойников в с. Пирочах Звенигородскаго уезда, атаманом ея была знаменитая крестьянка Аксинья Звонарева, с тремя своими сыновьями — главными помощниками; поэтому и самая эта шайка называлась Звонаревской».4)

Но если женщины не были редкостью среди разбойников и даже «принимали участие в резне», то сама история Фелисаты Камской довольно сильно отличается от других разбойничьих преданий: в ней отчётливо чувствуются былинная архаика и мощь. Фелисата скорее сродни то ли Ваське Буслаеву, то ли Илье Муромцу, но очень далека от Ивана Фаддеича — она не просто разбойница, а богатырша. Не зря предание делает её не только равной Стеньке Разину, но даже более сильной, чем он. Очевидно, что легенда эта достаточно раннего происхождения.

Характерно и то, что в отличие от более поздних преданий, здесь откровенно показана жестокость разбойников, бессмысленная с точки зрения достижения целей, но вполне мотивированная избытком силы и удалью главной героини. Фелисата убивает мужа, поголовно уничтожает стрельцов, сопровождавших караван с золотом, вешает оханского воеводу, живьём варит разбойника с Чусовой. Последний вообще замечателен тем, что не совершает никаких благородных поступков. Он не герой, а злодей, обижавший простой народ «чернеть». В поздних легендах подобные персонажи уже не появляются — в них вольница неизменно стоит на стороне «униженных и оскорблённых». Н.Я.Аристов утверждал, например, что «народ не терпит безумных злодеяний, убийств без цели, спьяну, сдуру, из жажды корысти; особенно притеснения слабых, бедных и угнетенных ему не по душе. В этом случае разбойник всегда нарывается на такого доку, который жестоко проучивает его со всей шайкой и зло насмехается над низкой попыткой — обижать безсильных и безпомощных, вместо того, чтобы противопоставлять силу притеснителям».5) Впрочем, одновременно с этим он же писал: «Как мужчины, так и женщины в притонах разбойничьих отличались вспыльчивостью и жестокостью…»6) А жестокость атамана, по наблюдениям учёного, вообще «служит выражением энергии и молодечества и возбуждает в его подручниках чувство почтения».7)

Поразительно при этом, что в легендах и песнях жестокость часто свойственна именно женщинам из разбойничьей среды, и не только в тех случаях, когда они выступают в роли атаманов. Тот же Н.Я.Аристов цитирует выразительный отрывок из песни, где разбойница безжалостно убивает собственного брата:

    Есаул с сестрой поразмолвился, —
    И взяла сестра брата за русы кудри,
    Ударила его об сыру землю,
    Разрезала ему белую грудь,
    Вынимала у него сердце с печенью;
    На ноже сердце встрепенулося,
    Красная девушка усмехнулася,
    Усмехнувшись слезно всплакнула:
    «Я махонька во нужду пошла,
    Лет двенадцати воровать стала,
    Лет тринадцати души требила,
    Лет пятнадцати на разбой пошла».8)

В легенде о Фелисате сохранился ещё один интересный мотив разбойничьего фольклора — её покаяние и уход в монастырь. «В удалом разбойнике вы видите совершенно русскаго человека по его воззрениям и привычкам; он исполняет строго обычаи сельскаго жителя и отличается обыкновенной внешней религиозностью. Нередкость встречать в наших старинных памятниках и преданиях, как он от кровавых похождений бежал в суровые монашеские подвиги…»9)

В подтверждение Н.Я.Аристов приводит историю о раскаявшемся разбойнике: «…старец Корнилий отдыхал однажды… в лесу, разложил огонек и пел повечерие; вдруг явилось 35 человек разбойников. «Осмотревши в кошеле моем, говорит он, и видевши небольшия нужныя мне книги и случившияся тут повести о спасшихся разбойниках, и денег только 10 алтын, — атаман велел читать мне книги. Читал я им всю ночь; атаман слушал внимательно и наконец прослезился, примолвил: от сего дня перестану я разбойничать, а ты, отче, ступай с миром и не бойся. И дал еще мне сверх того милостыню, примолвив: блаженны вы есте10) И комментирует эту легенду: «Такие быстрые переходы от зла к добру, от разбойничества к подвигам внешняго благочестия, путешествия в Ерусалим, чтобы замолить свои грехи, понятны в лицах… которыя руководствуются в жизни и в деле религии чувством, а не сознанными правилами. Часто не трудом, а кроверазлитием нажитое богатство разбойники раздавали беднякам или отдавали на божьи церкви, тоже в видах спасения души своей…»11)

Эта смесь внешнего благочестия и жестокости была характерной чертой не только Фелисаты Камской, но и российского разбойничества в целом. «Не смотря на пьянство и безалаберную жизнь, благочестивые домашние обычаи они соблюдали строго, молитву исполняли ежедневно».12) «…разбойники особенно дорожили, чтобы кончина их мятежной жизни обставлена была всеми христианскими обыкновениями и прах погребен был, как водится у православных, и непременно, чтобы поставлен был крест на могиле, но вместе с его товарищами — саблей острой и стальным ружьем».13) И одновременно внешняя, обрядовая религиозность нисколько не мешала им «сурово расправляться с служителями алтаря, грабить и зажигать церкви — и бросать в пламя связанных священников… дарить церковные стихари и ризы своим любовницам, которыя шили себе из них нарядныя шубки и сарафаны…»14)

Впрочем, с другой стороны, не менее типичным для этой среды было и то, что в артелях разбойников помимо женщин нередко оказывались выходцы из духовного звания: «Тут можно было встретить членов всех сословий… беглых крестьян и солдат, разоренных торговцев и церковников. Вся голытьба, пьяницы и пропоицы, бедняки, подавленные горем… Весьма редко, но встречаются в шайках разбойничьих лица боярскаго происхождения… Чаще попадаются в воровских шайках духовные люди и даже монахи… дьячковский сын Заметаев, отданный в солдаты, бежал к разбойникам и сделался сам атаманом в Поволжьи; Силантьев, сын Казанского протопопа от горестнаго ученья в тамошней семинарии, бежал в Астрахань, жил 5 лет приказчиком у купца, разграбил лавку и очутился в разбойничьей шайке Кулаги».15)


1) Вас.Немирович-Данченко. Кама и Урал (Очерки и впечатления). С.-Петербург: Типография А.С.Суворина, 1890. Стр.449-452.

2) Об историческом значении русских разбойничьих песен. Н.Аристова. Воронеж, 1875. Стр.111.

3) Там же. Стр.142.

4) Там же. Стр.111-112.

5) Предания о разбойниках. Н.Аристова. — Северное сияние, русский художественный альбом, издаваемый Васильем Генкелем. Том III. Санктпетербург, 1864. Стлб.356.

6) Об историческом значении русских разбойничьих песен. Н.Аристова. Воронеж, 1875. Стр.145.

7) Там же. Стр.146.

8) Там же. Стр.145.

9) Там же. Стр.139-140.

10) Там же. Стр.140.

11) Там же.

12) Там же. Стр.141.

13) Там же.

14) Там же.

Любопытно в этом контексте, что Максим Горький в статье 1922 года «О русском крестьянстве», пытаясь анализировать причины «особенной жестокости», свойственной на его взгляд именно российскому крестьянству, которое он не то что бы не любил, а откровенно ненавидел, предположил даже, «что на развитие затейливой жестокости влияло чтение житий святых великомучеников, — любимое чтение грамотеев в глухих деревнях».

15) Там же. Стр.108-109.

 

Другие очерки из цикла «Камские пираты»:
I. Речные пираты
II. Разбои обыкновенно начинались со вскрытием рек
III. Время простоты и предрассудков
IV. Благоразумие в крепко запертой каюте
V. Не спал до утренней зари бесплодно
VI. Бери и чашки и ложки
VII. Иван Фаддеич из дьячков
VIII. Фелисата Камская
IX. Сказочные по форме, но бывшие в действительности
X. Продавал свою душу черту за шелковую персидскую рубаху
XI. Сарынь на кичку
XII. Веники и Жегули
XIII. Норманский рыцарь
XIV. Сторона, изобильная хлебом и разбойниками
XV. Торговые казни в Елабуге
XVI. Гурий Востряков, сапожник и пират
XVII. Скелеты в шкафах нашей истории
XVIII. Кисельные берега
XIX. Все сии меры оказывались недостаточными
XX. Чинятся им великия разорения
XXI. Наглые вымыслы

 

1 2 3 4 5 6 7 [8] 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21



Наверх
blog comments powered by Disqus